The Sign of the Four by Arthur Conan Doyle

The Sign of the Four

THE SIGN OF THE FOUR

by Arthur Conan Doyle

CHAPTER 1

The Science of Deduction

Sherlock Holmes took his bottle from the
corner of the mantel-piece and his hypodermic
syringe from its neat morocco case. With his
long, white, nervous fingers he adjusted the
delicate needle, and rolled back his left
shirt-cuff. For some little time his eyes rested
thoughtfully upon the sinewy forearm and wrist
all dotted and scarred with innumerable
puncture-marks. Finally he thrust the sharp
point home, pressed down the tiny piston, and
sank back into the velvet-lined arm-chair with a
long sigh of satisfaction.

Three times a day for many months I had
witnessed this performance, but custom had not
reconciled my mind to it. On the contrary, from
day to day I had become more irritable at the
sight, and my conscience swelled nightly within
me at the thought that I had lacked the courage
to protest. Again and again I had registered a
vow that I should deliver my soul upon the
subject, but there was that in the cool,
nonchalant air of my companion which made
him the last man with whom one would care to
take anything approaching to a liberty.

His great powers, his masterly manner, and the
experience which I had had of his many
extraordinary qualities, all made me diffident
and backward in crossing him.

Yet upon that afternoon, whether it was
the Beaune which I had taken with my
lunch, or the additional exasperation
produced by the extreme deliberation of
his manner, I suddenly felt that I could
hold out no longer.

"Which is it to-day?" I asked,—"morphine or
cocaine?"

He raised his eyes languidly from the
old black-letter volume which he had
opened. "It is cocaine," he said,—"a
seven-per-cent. solution. Would you
care to try it?"

"No, indeed," I answered, brusquely. "My
constitution has not got over the Afghan
campaign yet. I cannot afford to throw any extra
strain upon it."

He smiled at my vehemence. "Perhaps you are
right, Watson," he said. "I suppose that its
influence is physically a bad one. I find it,
however, so transcendently stimulating and
clarifying to the mind that its secondary action is
a matter of small moment."

"But consider!" I said, earnestly. "Count
the cost! Your brain may, as you say, be
roused and excited, but it is a pathological
and morbid process, which involves
increased tissue-change and may at last
leave a permanent weakness. You know,
too, what a black reaction comes upon
you. Surely the game is hardly worth the
candle. Why should you, for a mere
passing pleasure, risk the loss of those
great powers with which you have been
endowed? Remember that I speak not
only as one comrade to another, but as a
medical man to one for whose constitution
he is to some extent answerable."

He did not seem offended. On the
contrary, he put his finger-tips
together and leaned his elbows on
the arms of his chair, like one who
has a relish for conversation.

"My mind," he said, "rebels at stagnation. Give
me problems, give me work, give me the most
abstruse cryptogram or the most intricate
analysis, and I am in my own proper
atmosphere. I can dispense then with artificial
stimulants. But I abhor the dull routine of
existence. I crave for mental exaltation. That is
why I have chosen my own particular
profession,—or rather created it, for I am the
only one in the world."

"The only unofficial detective?" I said, raising my
eyebrows.

"The only unofficial consulting detective,"
he answered. "I am the last and highest
court of appeal in detection. When
Gregson or Lestrade or Athelney Jones
are out of their depths—which, by the way,
is their normal state—the matter is laid
before me. I examine the data, as an
expert, and pronounce a specialist's
opinion. I claim no credit in such cases.
My name figures in no newspaper. The
work itself, the pleasure of finding a field
for my peculiar powers, is my highest
reward. But you have yourself had some
experience of my methods of work in the
Jefferson Hope case."

"Yes, indeed," said I, cordially. "I
was never so struck by anything
in my life. I even embodied it in a
small brochure with the somewhat
fantastic title of 'A Study in
Scarlet.'"

He shook his head sadly. "I glanced
over it," said he. "Honestly, I cannot
congratulate you upon it. Detection
is, or ought to be, an exact science,
and should be treated in the same
cold and unemotional manner. You
have attempted to tinge it with
romanticism, which produces much
the same effect as if you worked a
love-story or an elopement into the
fifth proposition of Euclid."

"But the romance was there," I remonstrated. "I
could not tamper with the facts."

"Some facts should be suppressed,
or at least a just sense of proportion
should be observed in treating them.
The only point in the case which
deserved mention was the curious
analytical reasoning from effects to
causes by which I succeeded in
unraveling it."

I was annoyed at this criticism of a work
which had been specially designed to
please him. I confess, too, that I was
irritated by the egotism which seemed to
demand that every line of my pamphlet
should be devoted to his own special
doings. More than once during the years
that I had lived with him in Baker Street I
had observed that a small vanity underlay
my companion's quiet and didactic
manner. I made no remark, however, but
sat nursing my wounded leg. I had a Jezail
bullet through it some time before, and,
though it did not prevent me from walking,
it ached wearily at every change of the
weather.

"My practice has extended recently to the
Continent," said Holmes, after a while,
filling up his old brier-root pipe. "I was
consulted last week by François Le Villard,
who, as you probably know, has come
rather to the front lately in the French
detective service. He has all the Celtic
power of quick intuition, but he is deficient
in the wide range of exact knowledge
which is essential to the higher
developments of his art. The case was
concerned with a will, and possessed
some features of interest.

I was able to refer him to two parallel
cases, the one at Riga in 1857, and the
other at St. Louis in 1871, which have
suggested to him the true solution. Here is
the letter which I had this morning
acknowledging my assistance." He tossed
over, as he spoke, a crumpled sheet of
foreign notepaper. I glanced my eyes
down it, catching a profusion of notes of
admiration, with stray "magnifiques,"
"coup-de- maîtres," and "tours-de-force,"
all testifying to the ardent admiration of the
Frenchman.

"He speaks as a pupil to his master," said I.

"Oh, he rates my assistance too highly,"
said Sherlock Holmes, lightly. "He has
considerable gifts himself. He possesses
two out of the three qualities necessary for
the ideal detective. He has the power of
observation and that of deduction. He is
only wanting in knowledge; and that may
come in time. He is now translating my
small works into French."

"Your works?"

"Oh, didn't you know?" he cried, laughing.
"Yes, I have been guilty of several
monographs. They are all upon technical
subjects. Here, for example, is one 'Upon
the Distinction between the Ashes of the
Various Tobaccoes.' In it I enumerate a
hundred and forty forms of cigar-,
cigarette-, and pipe-tobacco, with coloured
plates illustrating the difference in the ash.
It is a point which is continually turning up
in criminal trials, and which is sometimes
of supreme importance as a clue.

If you can say definitely, for example, that
some murder has been done by a man
who was smoking an Indian lunkah, it
obviously narrows your field of search. To
the trained eye there is as much difference
between the black ash of a Trichinopoly
and the white fluff of bird's-eye as there is
between a cabbage and a potato."

"You have an extraordinary genius for minutiæ,"
I remarked.

ЗНАК ЧЕТЫРЁХ

Артур Конан Дойл

ГЛАВА 1

Наука дедукции

Шерлок Холмс достал склянку с каминной
полки и футляр с подкожным шприцем из
изящного марокенового чехла. Длинными
белыми нервными пальцами он осторожно
вставил иглу и закатал левый рукав рубашки.
Некоторое время взгляд его задумчиво
покоился на жилистом предплечье и
запястье, сплошь покрытых следами
бесчисленных уколов. Наконец он
решительно ввёл острое жало, нажал на
поршень и откинулся в бархатное кресло с
долгим вздохом удовлетворения.

Я наблюдал эту сцену трижды в день на
протяжении многих месяцев, однако
привычка так и не примирила меня с нею.
Напротив, с каждым днём я всё больше
раздражался при этом зрелище, и по ночам
совесть мучила меня: я не находил в себе
смелости протестовать. Снова и снова давал
я себе слово высказаться по этому поводу,
но в холодных, бесстрастных манерах моего
товарища было нечто такое, что делало его
последним человеком, которому осмелишься
сказать что-либо похожее на дерзость.

Огромные способности, властный склад ума
и всё то, что мне довелось узнать о его
редкостных качествах, — всё это стесняло
меня и удерживало от столкновения с ним.

Но в тот послеполудень — не то из-за бона,
которого я выпил за обедом, не то из-за того,
что его намеренная неторопливость
взвинчивала меня до последнего предела, —
я вдруг почувствовал, что больше не могу
молчать.

— Что сегодня? — спросил я. — Морфий или
кокаин?

Он лениво поднял глаза от старого фолианта
с готическим шрифтом, который держал
раскрытым. — Кокаин, — сказал он. —
Семипроцентный раствор. Не желаете
попробовать?

— Нет, уж увольте, — ответил я резко. —
Мой организм ещё не оправился от
афганской кампании. Я не могу позволить
себе подвергать его лишним испытаниям.

Он улыбнулся моей горячности. — Пожалуй,
вы правы, Уотсон, — сказал он. — Физически
это, наверное, вредно. Но я нахожу, что
кокаин так несравненно бодрит и проясняет
ум, что его побочное действие едва
заслуживает внимания.

— Но подумайте! — сказал я с жаром. —
Взгляните на это трезво! Мозг ваш, конечно,
возбуждается и обостряется, но это
болезненный, патологический процесс,
влекущий за собой усиленное разрушение
тканей и способный в конце концов оставить
неизгладимый след. Вы знаете также, какой
мрачной реакцией это грозит. Едва ли игра
стоит свеч. Зачем ради мимолётного
удовольствия рисковать утратой тех
замечательных способностей, которыми вас
одарила природа? Помните, что я говорю не
только как один товарищ другому, но и как
врач, несущий некоторую ответственность за
состояние вашего здоровья.

Он, казалось, нисколько не обиделся.
Напротив, он сложил кончики пальцев
вместе, опёрся локтями о подлокотники
кресла — с видом человека, которому по
душе неспешный разговор.

— Мой ум, — сказал он, — восстаёт против
застоя. Дайте мне задачи, дайте работу,
дайте мне самый замысловатый шифр или
самый запутанный анализ — и я в своей
стихии. Тогда мне не нужны искусственные
возбудители. Но я ненавижу серую рутину
существования. Я жажду умственного
напряжения. Вот почему я избрал свою
особую профессию — или, вернее, создал
её, ибо я единственный в своём роде.

— Единственный неофициальный сыщик? —
спросил я, приподняв брови.

— Единственный неофициальный
консультирующий сыщик, — ответил он. — Я
— последняя и высшая инстанция в области
сыска. Когда Грегсон, или Лестрейд, или
Этелни Джонс заходят в тупик — что, замечу
кстати, составляет их обычное состояние, —
дело передают мне. Я изучаю данные как
специалист и выношу экспертное
заключение. Никакой славы в таких делах я
себе не ищу. Моё имя не мелькает в газетах.
Сама работа, удовольствие найти
применение своим особым способностям —
вот моя высшая награда. Но вам самому
довелось убедиться в моих методах на
примере дела Джефферсона Хоупа.

— О да, — сказал я тепло. — Это произвело
на меня впечатление, которого я никогда не
забуду. Я даже изложил это дело в
небольшой брошюре с несколько
претенциозным заглавием — «Этюд в
багровых тонах».

Он с грустью покачал головой. — Я
просмотрел её, — сказал он. — Должен
откровенно признать, что не могу вас
поздравить. Сыск есть или должен быть
точной наукой, и к нему следует подходить с
той же холодной, бесстрастной строгостью.
Вы попытались окрасить его романтикой, а
это производит примерно тот же эффект, что
если бы вы вплели любовную историю или
историю с побегом в пятое предложение
Евклида.

— Но романтика была там на самом деле, —
возразил я. — Я не мог искажать факты.

— Некоторые факты следует замалчивать
или по меньшей мере соблюдать должную
соразмерность в их изложении.
Единственное, что заслуживало упоминания
в этом деле, — то любопытное
аналитическое рассуждение от следствий к
причинам, с помощью которого мне удалось
его распутать.

Меня раздражала эта критика труда,
написанного специально ради его
удовольствия. Признаюсь, меня задело и то
самодовольство, которое, по-видимому,
требовало, чтобы каждая строка моей
брошюры была посвящена исключительно
его собственным деяниям. Не раз в годы
совместной жизни на Бейкер-стрит я
замечал, что под спокойными и
поучительными манерами моего товарища
скрывается изрядная доля тщеславия. Я,
однако, ничего не сказал и продолжал
сидеть, баюкая свою раненую ногу. Когда-то
пуля из джезайла прошла сквозь неё, и хотя
ходить она мне не мешала, при каждой
перемене погоды нога ныла нестерпимо.

— Моя практика за последнее время
распространилась на континент, — произнёс
Холмс после некоторого молчания, набивая
свою старую трубку из вереска. — На
прошлой неделе ко мне обращался Франсуа
Ле Вийяр, который, как вам, вероятно,
известно, в последнее время выдвинулся во
французском сыске. В нём есть кельтская
быстрота интуиции, однако ему недостаёт
широкого круга точных знаний, необходимых
для высших проявлений этого искусства.
Дело касалось завещания и заключало в
себе некоторые занимательные черты.

Я смог указать ему на два аналогичных
случая — один в Риге в 1857 году и другой в
Сент-Луисе в 1871 году, что и подсказало
ему верное решение. Вот письмо, которое я
получил нынче утром с выражением
благодарности. — Он перебросил мне,
говоря это, смятый листок заграничной
почтовой бумаги. Я пробежал его глазами: он
пестрел восклицательными знаками и
рассыпанными «magnifiques»,
«coups-de-maîtres» и «tours-de-force»,
свидетельствовавшими о пылком
восхищении француза.

— Он пишет как ученик учителю, — сказал я.

— О, он слишком высоко ценит мою помощь,
— сказал Шерлок Холмс небрежно. — Он и
сам обладает значительными дарованиями.
У него есть два из трёх качеств,
необходимых идеальному сыщику. Он умеет
наблюдать и делать выводы. Ему недостаёт
только знаний, а они придут со временем.
Сейчас он переводит мои небольшие труды
на французский.

— Ваши труды?

— Разве вы не знали? — воскликнул он со
смехом. — Да, я грешен несколькими
монографиями. Все они посвящены
техническим вопросам. Вот, например, одна
— «О различии пепла разнообразных
табаков». В ней я перечисляю сто сорок
сортов сигарного, папиросного и трубочного
табака с цветными таблицами,
иллюстрирующими разницу в пепле. Это
обстоятельство неизменно всплывает в
уголовных процессах и порой имеет
первостепенное значение как улика.

Если вы можете с уверенностью сказать,
например, что убийство совершено
человеком, курившим индийский лункху, это
разом сузит круг поисков. Для опытного
взгляда разница между чёрным пеплом
Тричинопольской сигары и белым пухом
птичьего глаза так же очевидна, как разница
между капустой и картофелем.

— У вас удивительный гений к мелочам, —
заметил я.

1/923