Madame Bovary by Gustave Flaubert

Madame Bovary

By Gustave Flaubert

PART 1

CHAPTER 1

We were in class when the head-master came
in, followed by a "new fellow," not wearing the
school uniform, and a school servant carrying a
large desk. Those who had been asleep woke
up, and every one rose as if just surprised at his
work.

The head-master made a sign to us to sit down.
Then, turning to the class-master, he said to him
in a low voice—

"Monsieur Roger, here is a pupil
whom I recommend to your care;
he'll be in the second. If his work and
conduct are satisfactory, he will go
into one of the upper classes, as
becomes his age."

The "new fellow," standing in the corner
behind the door so that he could hardly
be seen, was a country lad of about
fifteen, and taller than any of us. His hair
was cut square on his forehead like a
village chorister's; he looked reliable, but
very ill at ease. Although he was not
broad-shouldered, his short school jacket
of green cloth with black buttons must
have been tight about the arm-holes, and
showed at the opening of the cuffs red
wrists accustomed to being bare. His
legs, in blue stockings, looked out from
beneath yellow trousers, drawn tight by
braces, He wore stout, ill-cleaned,
hob-nailed boots.

We began repeating the lesson. He listened with
all his ears, as attentive as if at a sermon, not
daring even to cross his legs or lean on his
elbow; and when at two o'clock the bell rang, the
master was obliged to tell him to fall into line
with the rest of us.

When we came back to work, we were in the
habit of throwing our caps on the ground so as
to have our hands more free; we used from the
door to toss them under the form, so that they
hit against the wall and made a lot of dust: it was
"the thing."

But, whether he had not noticed the trick, or
did not dare to attempt it, the "new fellow,"
was still holding his cap on his knees even
after prayers were over. It was one of those
head-gears of composite order, in which we
can find traces of the bearskin, shako,
billycock hat, sealskin cap, and cotton
night-cap; one of those poor things, in fine,
whose dumb ugliness has depths of
expression, like an imbecile's face.

Oval, stiffened with whalebone, it began
with three round knobs; then came in
succession lozenges of velvet and
rabbit-skin separated by a red band; after
that a sort of bag that ended in a
cardboard polygon covered with
complicated braiding, from which hung, at
the end of a long thin cord, small twisted
gold threads in the manner of a tassel.
The cap was new; its peak shone.

"Rise," said the master.

He stood up; his cap fell. The whole class began
to laugh. He stooped to pick it up. A neighbor
knocked it down again with his elbow; he picked
it up once more.

"Get rid of your helmet," said the master, who
was a bit of a wag.

There was a burst of laughter from the boys,
which so thoroughly put the poor lad out of
countenance that he did not know whether to
keep his cap in his hand, leave it on the ground,
or put it on his head. He sat down again and
placed it on his knee.

"Rise," repeated the master, "and tell me your
name."

The new boy articulated in a stammering voice
an unintelligible name.

"Again!"

The same sputtering of syllables was heard,
drowned by the tittering of the class.

"Louder!" cried the master; "louder!"

The "new fellow" then took a supreme
resolution, opened an inordinately large mouth,
and shouted at the top of his voice as if calling
someone in the word "Charbovari."

A hubbub broke out, rose in crescendo with
bursts of shrill voices (they yelled, barked,
stamped, repeated "Charbovari! Charbovari"),
then died away into single notes, growing
quieter only with great difficulty, and now and
again suddenly recommencing along the line of
a form whence rose here and there, like a damp
cracker going off, a stifled laugh.

However, amid a rain of impositions, order
was gradually re-established in the class;
and the master having succeeded in
catching the name of "Charles Bovary,"
having had it dictated to him, spelt out,
and re-read, at once ordered the poor
devil to go and sit down on the punishment
form at the foot of the master's desk. He
got up, but before going hesitated.

"What are you looking for?" asked the master.

"My c-a-p," timidly said the "new fellow," casting
troubled looks round him.

"Five hundred lines for all the class!"
shouted in a furious voice stopped, like the
Quos ego, a fresh outburst. "Silence!"
continued the master indignantly, wiping
his brow with his handkerchief, which he
had just taken from his cap. "As to you,
'new boy,' you will conjugate 'ridiculus
sum' twenty times."

A quotation from the Aeneid signifying a threat.

I am ridiculous.

Then, in a gentler tone, "Come, you'll find your
cap again; it hasn't been stolen."

Госпожа Бовари

Гюстав Флобер

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

Мы сидели в классе, когда вошёл директор
— следом за ним «новенький», не в
школьной форме, и слуга с большой
конторкой. Те, кто дремал, встрепенулись, и
все встали, будто застигнутые за работой
врасплох.

Директор сделал нам знак садиться. Затем,
обратившись к классному наставнику, тихо
сказал ему—

— Господин Роже, вот ученик, которого я
поручаю вашему попечению; он будет во
втором классе. Если его успехи и поведение
окажутся удовлетворительными, он перейдёт
в один из старших классов, как то подобает
его возрасту.

«Новенький», стоявший в углу за дверью так,
что его почти не было видно, был
деревенским пареньком лет пятнадцати,
выше любого из нас ростом. Волосы
подстрижены прямо на лбу, как у
деревенского певчего; вид у него был
основательный, но крайне неловкий. Хотя
плечи у него были не широкими, короткая
школьная куртка из зелёного сукна с
чёрными пуговицами, должно быть, жала под
мышками, а из-под обшлагов торчали
красные запястья, привыкшие быть голыми.
Ноги в синих чулках виднелись из-под
жёлтых штанов, подтянутых подтяжками. На
ногах — крепкие, плохо чищенные гвоздёные
башмаки.

Мы начали повторять урок. Он слушал изо
всех сил, внимательный, как в церкви, не
смея даже скрестить ноги или опереться на
локоть; и когда в два часа зазвонил колокол,
наставнику пришлось приказать ему встать в
общий ряд.

Когда мы вернулись к занятиям, у нас было
заведено бросать фуражки на пол, чтобы не
занимать руки; мы привыкли швырять их от
двери под скамьи так, чтобы они ударялись о
стену и поднимали пыль: это считалось
«шиком».

Но то ли он не заметил этого обычая, то ли
не решился ему последовать — «новенький»
держал фуражку на коленях даже после
молитвы. Это был один из тех головных
уборов смешанного происхождения, в
котором угадываются следы медвежьей
шапки, кивера, котелка, шапки из тюленьей
кожи и хлопчатой ночной шапочки; одно из
тех жалких изделий, чьё немое уродство таит
глубины выражения, как лицо идиота.

Овальная, на китовом усе, она начиналась
тремя круглыми валиками; далее шли
поочерёдно ромбы из бархата и кроличьего
меха, разделённые красной полосой; затем
нечто вроде мешка, оканчивавшегося
картонным многоугольником, покрытым
замысловатой тесьмой, с которой свисали на
длинном тонком шнуре маленькие
скрученные золотые нити в виде кисти.
Фуражка была новой; козырёк блестел.

— Встаньте, — сказал наставник.

Он встал; фуражка упала. Весь класс
расхохотался. Он нагнулся поднять её.
Сосед снова столкнул её локтем; он поднял
снова.

— Избавьтесь от своего шлема, — сказал
наставник, любивший пошутить.

Взрыв хохота так смутил
бедного паренька, что он не
знал, держать ли фуражку в
руке, оставить на полу или
надеть на голову. Он сел и
положил её на колени.

— Встаньте, — повторил наставник, — и
назовите своё имя.

Новенький пробормотал нечто
невнятное.

— Ещё раз!

Тот же бессвязный шёпот, заглушённый
хихиканьем класса.

— Громче! — крикнул наставник. — Громче!

Тогда «новенький», собравшись с духом,
разинул рот неестественно широко и на весь
голос, словно окликая кого-то, выкрикнул
слово: «Шарбовари».

Тут поднялся шум, нараставший крещендо, с
взрывами пронзительных голосов (кричали,
лаяли, топали, повторяли «Шарбовари!
Шарбовари»), потом затихавший, стихавший
с большим трудом — и вдруг снова
вспыхивавший вдоль скамей то там, то здесь
сдавленным смешком, как отсыревшая
хлопушка.

Однако под дождём наказных упражнений
порядок в классе мало-помалу
восстановился; наставник, сумев наконец
разобрать имя «Шарль Бовари», велев его
продиктовать, по буквам написать и
перечитать, приказал бедняге идти садиться
на скамью штрафников у подножия кафедры.
Тот поднялся, но прежде чем идти —
замешкался.

— Что вы ищете? — спросил наставник.

— Мою ф-ф-фуражку, — робко сказал
«новенький», тревожно озираясь.

— Пятьсот строк всему классу! — закричал
разъярённый голос, остановив, как «Quos
ego», готовый было вспыхнуть новый взрыв.
— Тишина! — продолжал наставник с
негодованием, вытирая лоб платком, только
что вынутым из фуражки. — Что до вас,
«новенький», вы двадцать раз проспрягаете
«ridiculus sum».

Цитата из «Энеиды», означающая угрозу.

Я смешон.

Затем, смягчившись: — Ну, фуражку вы
найдёте; её не украли.

1/3076