The Sorrows of Young Werther by Johann Wolfgang von Goethe

The Sorrows of Young Werther

THE SORROWS OF YOUNG WERTHER

By J.W. von Goethe

PREFACE

I have carefully collected whatever I have
been able to learn of the story of poor
Werther, and here present it to you,
knowing that you will thank me for it. To
his spirit and character you cannot refuse
your admiration and love: to his fate you
will not deny your tears.

And thou, good soul, who sufferest the
same distress as he endured once, draw
comfort from his sorrows; and let this little
book be thy friend, if, owing to fortune or
through thine own fault, thou canst not find
a dearer companion.

BOOK 1

MAY 4.

How happy I am that I am gone! My dear
friend, what a thing is the heart of man! To
leave you, from whom I have been
inseparable, whom I love so dearly, and yet
to feel happy! I know you will forgive me.
Have not other attachments been specially
appointed by fate to torment a head like
mine? Poor Leonora! and yet I was not to
blame. Was it my fault, that, whilst the
peculiar charms of her sister afforded me an
agreeable entertainment, a passion for me
was engendered in her feeble heart? And yet
am I wholly blameless? Did I not encourage
her emotions?

Did I not feel charmed at those truly
genuine expressions of nature, which,
though but little mirthful in reality, so
often amused us? Did I not—but oh!
what is man, that he dares so to accuse
himself? My dear friend I promise you I
will improve; I will no longer, as has
ever been my habit, continue to
ruminate on every petty vexation which
fortune may dispense; I will enjoy the
present, and the past shall be for me
the past.

No doubt you are right, my best of friends, there
would be far less suffering amongst mankind, if
men—and God knows why they are so
fashioned—did not employ their imaginations so
assiduously in recalling the memory of past
sorrow, instead of bearing their present lot with
equanimity. Be kind enough to inform my
mother that I shall attend to her business to the
best of my ability, and shall give her the earliest
information about it. I have seen my aunt, and
find that she is very far from being the
disagreeable person our friends allege her to
be.

She is a lively, cheerful woman, with the
best of hearts. I explained to her my
mother's wrongs with regard to that part of
her portion which has been withheld from
her. She told me the motives and reasons
of her own conduct, and the terms on
which she is willing to give up the whole,
and to do more than we have asked. In
short, I cannot write further upon this
subject at present; only assure my mother
that all will go on well.

And I have again observed, my dear
friend, in this trifling affair, that
misunderstandings and neglect occasion
more mischief in the world than even
malice and wickedness. At all events, the
two latter are of less frequent occurrence.

In other respects I am very well off here.
Solitude in this terrestrial paradise is a
genial balm to my mind, and the young
spring cheers with its bounteous promises
my oftentimes misgiving heart. Every tree,
every bush, is full of flowers; and one
might wish himself transformed into a
butterfly, to float about in this ocean of
perfume, and find his whole existence in it.

The town itself is disagreeable; but then, all
around, you find an inexpressible beauty of
nature. This induced the late Count M to lay out
a garden on one of the sloping hills which here
intersect each other with the most charming
variety, and form the most lovely valleys. The
garden is simple; and it is easy to perceive,
even upon your first entrance, that the plan was
not designed by a scientific gardener, but by a
man who wished to give himself up here to the
enjoyment of his own sensitive heart.

Many a tear have I already shed to the memory
of its departed master in a summer-house which
is now reduced to ruins, but was his favourite
resort, and now is mine. I shall soon be master
of the place. The gardener has become
attached to me within the last few days, and he
will lose nothing thereby.

MAY 10.

A wonderful serenity has taken possession of
my entire soul, like these sweet mornings of
spring which I enjoy with my whole heart. I
am alone, and feel the charm of existence in
this spot, which was created for the bliss of
souls like mine. I am so happy, my dear
friend, so absorbed in the exquisite sense of
mere tranquil existence, that I neglect my
talents. I should be incapable of drawing a
single stroke at the present moment; and yet
I feel that I never was a greater artist than
now.

When, while the lovely valley teems with vapour
around me, and the meridian sun strikes the
upper surface of the impenetrable foliage of my
trees, and but a few stray gleams steal into the
inner sanctuary, I throw myself down among the
tall grass by the trickling stream; and, as I lie
close to the earth, a thousand unknown plants
are noticed by me: when I hear the buzz of the
little world among the stalks, and grow familiar
with the countless indescribable forms of the
insects and flies, then I feel the presence of the
Almighty, who formed us in his own image, and
the breath of that universal love which bears
and sustains us, as it floats around us in an
eternity of bliss; and then, my friend, when
darkness overspreads my eyes, and heaven
and earth seem to dwell in my soul and absorb
its power, like the form of a beloved mistress,
then I often think with longing, Oh, would I could
describe these conceptions, could impress upon
paper all that is living so full and warm within
me, that it might be the mirror of my soul, as my
soul is the mirror of the infinite God! O my
friend—but it is too much for my strength—I sink
under the weight of the splendour of these
visions!

MAY 12.

I know not whether some deceitful spirits
haunt this spot, or whether it be the warm,
celestial fancy in my own heart which
makes everything around me seem like
paradise. In front of the house is a
fountain,—a fountain to which I am bound
by a charm like Melusina and her sisters.
Descending a gentle slope, you come to
an arch, where, some twenty steps lower
down, water of the clearest crystal gushes
from the marble rock. The narrow wall
which encloses it above, the tall trees
which encircle the spot, and the coolness
of the place itself,—everything imparts a
pleasant but sublime impression.

Not a day passes on which I do not spend an
hour there. The young maidens come from the
town to fetch water,—innocent and necessary
employment, and formerly the occupation of the
daughters of kings. As I take my rest there, the
idea of the old patriarchal life is awakened
around me. I see them, our old ancestors, how
they formed their friendships and contracted
alliances at the fountain-side; and I feel how
fountains and streams were guarded by
beneficent spirits. He who is a stranger to these
sensations has never really enjoyed cool repose
at the side of a fountain after the fatigue of a
weary summer day.

MAY 13.

You ask if you shall send me books. My
dear friend, I beseech you, for the love
of God, relieve me from such a yoke! I
need no more to be guided, agitated,
heated. My heart ferments sufficiently
of itself. I want strains to lull me, and I
find them to perfection in my Homer.
Often do I strive to allay the burning
fever of my blood; and you have never
witnessed anything so unsteady, so
uncertain, as my heart.

But need I confess this to you, my
dear friend, who have so often
endured the anguish of witnessing
my sudden transitions from sorrow to
immoderate joy, and from sweet
melancholy to violent passions? I
treat my poor heart like a sick child,
and gratify its every fancy. Do not
mention this again: there are people
who would censure me for it.

MAY 15.

The common people of the place know me
already, and love me, particularly the children.
When at first I associated with them, and
inquired in a friendly tone about their various
trifles, some fancied that I wished to ridicule
them, and turned from me in exceeding ill-
humour. I did not allow that circumstance to
grieve me: I only felt most keenly what I have
often before observed.

Persons who can claim a certain
rank keep themselves coldly aloof
from the common people, as though
they feared to lose their importance
by the contact; whilst wanton idlers,
and such as are prone to bad joking,
affect to descend to their level, only
to make the poor people feel their
impertinence all the more keenly.

I know very well that we are not all equal, nor
can be so; but it is my opinion that he who
avoids the common people, in order not to lose
their respect, is as much to blame as a coward
who hides himself from his enemy because he
fears defeat.

The other day I went to the fountain, and
found a young servant-girl, who had set
her pitcher on the lowest step, and looked
around to see if one of her companions
was approaching to place it on her head. I
ran down, and looked at her. "Shall I help
you, pretty lass?" said I. She blushed
deeply. "Oh, sir!" she exclaimed. "No
ceremony!" I replied. She adjusted her
head-gear, and I helped her. She thanked
me, and ascended the steps.

MAY 17.

СТРАДАНИЯ ЮНОГО ВЕРТЕРА

Сочинение И.В. фон Гёте

ПРЕДИСЛОВИЕ

Всё, что мне удалось собрать о судьбе
бедного Вертера, я тщательно собрал
воедино и предлагаю теперь вашему
вниманию, зная, что вы будете мне за это
благодарны. Его духу и характеру вы не
откажете ни в восхищении, ни в любви; а к
судьбе его вы не остановите ваши слёзы.

И ты, добрая душа, что томишься той же
тоской, какую он некогда изведал, — черпай
утешение в его скорбях; пусть эта маленькая
книга станет тебе другом, если по воле
судьбы или по собственной вине ты не
можешь найти друга ближе.

КНИГА 1

4 МАЯ

Как счастлив я, что уехал! Милый мой друг,
что такое человеческое сердце! Расстаться с
тобой, с кем я был неразлучен, кого так
горячо люблю, — и всё же чувствовать себя
счастливым! Я знаю, ты простишь меня. Не
были ли другие мои привязанности нарочно
посланы судьбой, чтобы терзать такую
голову, как моя? Бедная Леонора! Но ведь я
не был виноват. Разве моя вина, что пока
своеобразная прелесть её сестры
доставляла мне приятное развлечение, в
слабом её сердце зарождалась страсть ко
мне? И всё же — разве я совершенно
безупречен? Разве не поощрял я её чувств?

Разве не был я очарован теми поистине
искренними излияниями природы, которые,
пусть и не столь весёлые в
действительности, нас так часто забавляли?
Разве не — но о! что такое человек, что
дерзает так обвинять себя? Милый мой друг,
обещаю тебе исправиться; я больше не
стану, как было у меня в привычке, без конца
перебирать каждую мелкую обиду, которой
одарит меня судьба; я буду наслаждаться
настоящим, а прошлое пусть останется
прошлым.

Ты, конечно, прав, лучший из друзей моих:
страданий среди людей было бы куда
меньше, если бы люди — и одному Богу
известно, отчего они таковы — не упражняли
так усердно своё воображение, пробуждая
память о минувших горестях, вместо того
чтобы спокойно нести своё нынешнее бремя.
Будь добр, сообщи матушке, что я займусь
её делами наилучшим образом и при первой
возможности напишу ей о ходе дел. Я
навестил тётку и убедился, что она вовсе не
та неприятная особа, какой изображают её
наши знакомые.

Это живая, бодрая женщина с превосходным
сердцем. Я объяснил ей, в чём состоит
обида матушки относительно той доли
наследства, которая была от неё скрыта.
Тётка рассказала мне о мотивах и причинах
своего поведения и на каких условиях готова
уступить всё целиком и даже сделать
больше, чем мы просили. Словом, о
подробностях писать сейчас не берусь;
только заверь матушку, что всё уладится
хорошо.

И вот снова, милый мой друг, в этом
пустячном деле я убедился, что
недоразумения и небрежность причиняют в
мире куда больше вреда, нежели злоба и
порочность. По крайней мере, последние
встречаются значительно реже.

В прочих отношениях мне здесь весьма
хорошо. Уединение в этом земном раю —
целительный бальзам для моей души, а
молодая весна своими щедрыми
обещаниями веселит моё нередко унылое
сердце. Каждое дерево, каждый куст в цвету;
хочется обратиться в бабочку и носиться в
этом океане благоуханий, найдя в нём всё
своё существование.

Сам город неприятен, но зато вокруг —
невыразимая красота природы. Она-то и
побудила покойного графа М заложить сад
на одном из пологих холмов, которые
здесь самым прелестным образом
перемежаются и образуют чудесные
долины. Сад прост, и уже при первом
посещении нетрудно угадать, что его
замышлял не учёный садовник, а человек,
желавший предаться здесь наслаждениям
своей чуткой души.

Немало слёз уже пролил я в память
ушедшего хозяина возле беседки, ныне
превращённой в развалины, — его любимого
прибежища, а теперь и моего. Скоро я стану
полным господином этого места. Садовник
привязался ко мне за последние несколько
дней, и он от этого не проиграет.

10 МАЯ

Дивная тишина охватила всю мою душу —
словно эти сладостные весенние утра,
которые я вкушаю всем сердцем. Я один, и
чувствую всё очарование бытия в этом
уголке, созданном для блаженства душ,
подобных моей. Я так счастлив, милый мой
друг, так захвачен изысканным ощущением
простого, безмятежного существования, что
пренебрегаю своим дарованием. Я не в
силах сейчас провести ни одной черты, и всё
же мне кажется, что никогда прежде я не был
таким художником, как теперь.

Когда надо мной клубится туман в
прекрасной долине и высокое солнце
озаряет верхушки непроницаемой листвы
моих деревьев, и лишь редкие лучи
пробиваются в это внутреннее святилище, я
бросаюсь в высокую траву у журчащего
ручья; и, лёжа вплотную к земле, примечаю
тысячи неведомых растений; когда слышу
гудение крошечного мирка среди стеблей и
узнаю бесчисленные неописуемые образы
насекомых и мошек, — тогда чую
присутствие Всемогущего, создавшего нас по
своему подобию, и дыхание той вселенской
любви, что носит нас и хранит, плавая вокруг
нас в вечном блаженстве; и тогда, мой друг,
когда темнота застилает мне взор и небо и
земля, кажется, покоятся в моей душе и
поглощают все её силы — как образ
возлюбленной, — тогда я часто думаю с
тоской: о, если бы мог я выразить это!
запечатлеть на бумаге всё то, что так живо и
тепло во мне, чтобы она стала зеркалом
моей души, как душа моя — зеркалом
бесконечного Бога! О, мой друг — но это
превосходит мои силы — я изнемогаю под
бременем великолепия этих видений!

12 МАЯ

Не знаю, живут ли здесь какие-то
обманчивые духи, или же это тёплая,
небесная фантазия моего собственного
сердца делает всё вокруг похожим на рай.
Перед домом есть источник — источник, к
которому меня влечёт волшебство, как
Мелюзину и её сестёр. Спускаясь по
пологому склону, вы приходите к арке,
откуда, примерно двадцатью ступенями
ниже, из мраморной скалы бьёт кристально
чистая вода. Невысокая стена, окаймляющая
источник сверху, высокие деревья,
обступившие это место, и прохлада самого
уголка — всё производит приятное, но
вместе возвышенное впечатление.

Нет дня, чтобы я не провёл там хоть часа.
Молодые девушки приходят из города за
водой — занятие невинное и необходимое,
некогда достойное дочерей царей. Отдыхая
там, я чувствую, как вокруг меня
пробуждается образ древней
патриархальной жизни. Вижу их, наших
праотцев: как завязывали они дружбу и
заключали союзы у родников; и чувствую, как
источники и ручьи были под охраной
благодетельных духов. Тот, кто чужд этих
ощущений, никогда по-настоящему не
наслаждался прохладным отдыхом у родника
после усталости жаркого летнего дня.

13 МАЯ

Ты спрашиваешь, не прислать ли мне книг.
Милый мой друг, заклинаю тебя всем
святым, избавь меня от такого ярма! Мне
больше не нужно ни руководства, ни
возбуждения, ни разжигания. Сердце моё и
само бродит достаточно. Мне нужны напевы,
которые убаюкают меня, и я нахожу их в
полной мере у моего Гомера. Нередко
пытаюсь я унять жгучий жар крови, — а нечто
столь непостоянное, столь неустойчивое, как
моё сердце, ты ещё не видел.

Но стоит ли мне признаваться в этом тебе,
мой дорогой друг, который так часто терпел
муку, наблюдая мои внезапные переходы от
скорби к безудержной радости, от сладкой
меланхолии к неистовым порывам? Я
обращаюсь со своим бедным сердцем, как с
больным ребёнком, и удовлетворяю каждый
его каприз. Только не говори об этом никому:
есть люди, которые будут меня за это
осуждать.

15 МАЯ

Здешний простой народ уже знает меня и
любит, в особенности дети. Когда я сначала
водился с ними и дружески расспрашивал об
их разных пустяках, некоторые вообразили,
что я хочу над ними насмехаться, и
отворачивались в крайней досаде. Я не
позволил этому огорчить меня: я лишь
острее ощутил то, что замечал уже
неоднократно.

Люди, претендующие на известное
положение, держатся от простого народа
холодно и надменно, словно боясь уронить
своё достоинство при соприкосновении с
ним; тогда как праздные шутники и охотники
до дурных острот прикидываются, что
снисходят до их уровня, — только затем,
чтобы бедные люди ещё острее ощутили их
дерзость.

Я прекрасно знаю, что мы не все равны и не
можем быть равны; но моё убеждение
таково: тот, кто сторонится простого народа,
чтобы не утратить его уважения, виноват не
менее труса, который прячется от врага,
страшась поражения.

На днях я пошёл к источнику и увидел
молодую служанку, которая поставила
кувшин на нижнюю ступень и оглядывалась,
не идёт ли кто из подруг, чтобы помочь
поднять его на голову. Я сбежал вниз и
посмотрел на неё. — Помочь тебе, милая? —
сказал я. Она вспыхнула. — Ой, сударь! —
воскликнула она. — Без церемоний! —
ответил я. Она поправила убор, и я помог ей.
Она поблагодарила и поднялась по
ступеням.

17 МАЯ

1/669