White Fang by Jack London | Bilingual Reader

White Fang

WHITE FANG

by Jack London

PART 01

CHAPTER 01

THE TRAIL OF THE MEAT

Dark spruce forest frowned on either side
the frozen waterway. The trees had been
stripped by a recent wind of their white
covering of frost, and they seemed to lean
towards each other, black and ominous, in
the fading light. A vast silence reigned
over the land. The land itself was a
desolation, lifeless, without movement, so
lone and cold that the spirit of it was not
even that of sadness.

There was a hint in it of laughter, but of a
laughter more terrible than any sadness—a
laughter that was mirthless as the smile of the
sphinx, a laughter cold as the frost and
partaking of the grimness of infallibility. It was
the masterful and incommunicable wisdom of
eternity laughing at the futility of life and the
effort of life. It was the Wild, the savage,
frozen-hearted Northland Wild.

But there was life, abroad in the land
and defiant. Down the frozen waterway
toiled a string of wolfish dogs. Their
bristly fur was rimed with frost. Their
breath froze in the air as it left their
mouths, spouting forth in spumes of
vapour that settled upon the hair of their
bodies and formed into crystals of frost.
Leather harness was on the dogs, and
leather traces attached them to a sled
which dragged along behind. The sled
was without runners. It was made of
stout birch-bark, and its full surface
rested on the snow.

The front end of the sled was turned up,
like a scroll, in order to force down and
under the bore of soft snow that surged
like a wave before it. On the sled, securely
lashed, was a long and narrow oblong
box. There were other things on the
sled—blankets, an axe, and a coffee-pot
and frying-pan; but prominent, occupying
most of the space, was the long and
narrow oblong box.

In advance of the dogs, on wide
snowshoes, toiled a man. At the rear of
the sled toiled a second man. On the sled,
in the box, lay a third man whose toil was
over,—a man whom the Wild had
conquered and beaten down until he
would never move nor struggle again. It is
not the way of the Wild to like movement.
Life is an offence to it, for life is movement;
and the Wild aims always to destroy
movement.

It freezes the water to prevent it running
to the sea; it drives the sap out of the
trees till they are frozen to their mighty
hearts; and most ferociously and
terribly of all does the Wild harry and
crush into submission man—man who
is the most restless of life, ever in revolt
against the dictum that all movement
must in the end come to the cessation
of movement.

But at front and rear, unawed and
indomitable, toiled the two men who were
not yet dead. Their bodies were covered
with fur and soft-tanned leather. Eyelashes
and cheeks and lips were so coated with
the crystals from their frozen breath that
their faces were not discernible. This gave
them the seeming of ghostly masques,
undertakers in a spectral world at the
funeral of some ghost.

But under it all they were men,
penetrating the land of desolation
and mockery and silence, puny
adventurers bent on colossal
adventure, pitting themselves
against the might of a world as
remote and alien and pulseless as
the abysses of space.

They travelled on without speech, saving their
breath for the work of their bodies. On every
side was the silence, pressing upon them with a
tangible presence. It affected their minds as the
many atmospheres of deep water affect the
body of the diver. It crushed them with the
weight of unending vastness and unalterable
decree.

It crushed them into the remotest recesses
of their own minds, pressing out of them,
like juices from the grape, all the false
ardours and exaltations and undue
self-values of the human soul, until they
perceived themselves finite and small,
specks and motes, moving with weak
cunning and little wisdom amidst the play
and inter-play of the great blind elements
and forces.

An hour went by, and a second hour.
The pale light of the short sunless day
was beginning to fade, when a faint far
cry arose on the still air. It soared upward
with a swift rush, till it reached its
topmost note, where it persisted,
palpitant and tense, and then slowly died
away. It might have been a lost soul
wailing, had it not been invested with a
certain sad fierceness and hungry
eagerness. The front man turned his
head until his eyes met the eyes of the
man behind. And then, across the narrow
oblong box, each nodded to the other.

A second cry arose, piercing the silence
with needle-like shrillness. Both men
located the sound. It was to the rear,
somewhere in the snow expanse they had
just traversed. A third and answering cry
arose, also to the rear and to the left of the
second cry.

"They're after us, Bill,"
said the man at the front.

His voice sounded hoarse and
unreal, and he had spoken with
apparent effort.

"Meat is scarce," answered his
comrade. "I ain't seen a rabbit sign
for days."

Thereafter they spoke no more,
though their ears were keen for the
hunting-cries that continued to rise
behind them.

At the fall of darkness they swung the dogs into
a cluster of spruce trees on the edge of the
waterway and made a camp. The coffin, at the
side of the fire, served for seat and table. The
wolf-dogs, clustered on the far side of the fire,
snarled and bickered among themselves, but
evinced no inclination to stray off into the
darkness.

"Seems to me, Henry, they're staying
remarkable close to camp," Bill commented.

Henry, squatting over the fire and settling the
pot of coffee with a piece of ice, nodded. Nor did
he speak till he had taken his seat on the coffin
and begun to eat.

"They know where their hides is
safe," he said. "They'd sooner eat
grub than be grub. They're pretty
wise, them dogs."

Bill shook his head. "Oh,
I don't know."

His comrade looked at him curiously. "First time
I ever heard you say anything about their not
being wise."

"Henry," said the other, munching with
deliberation the beans he was eating, "did you
happen to notice the way them dogs kicked up
when I was feeding them?"

"They did cut up more than usual," Henry
acknowledged.

"How many dogs have we got, Henry?"

БЕЛЫЙ КЛЫК

Джек Лондон

ЧАСТЬ 01

ГЛАВА 01

ПО СЛЕДУ МЯСА

Тёмный еловый лес хмуро обступал
скованную льдом реку с обеих сторон.
Недавний ветер сорвал с деревьев их белый
покров инея, и теперь они, казалось,
клонились друг к другу, чёрные и зловещие, в
меркнущем свете. Над землёй царило
безбрежное безмолвие. Сама земля была
пустыней, безжизненной, неподвижной,
настолько одинокой и холодной, что дух её
не заключал в себе даже печали.

В ней слышался намёк на смех, но на смех
более страшный, чем любая печаль, — смех
безрадостный, как улыбка сфинкса,
холодный, как мороз, и причастный
суровости непогрешимости. То была
властная и невыразимая мудрость вечности,
смеющаяся над тщетой жизни и над усилием
жизни. То была Северная Глушь — дикая, с
ледяным сердцем Северная Глушь.

Но и жизнь была здесь, бродила по этой
земле, дерзкая и непокорная. Вдоль
скованной льдом реки, тяжело ступая,
тянулась упряжка похожих на волков собак.
Их жёсткая шерсть была покрыта инеем.
Дыхание застывало в воздухе, едва
вырвавшись из пасти, вырываясь клубами
пара, которые оседали на шерсти их тел и
превращались в кристаллы инея. На собаках
была кожаная упряжь, и кожаные постромки
тянули за собой сани, волочившиеся следом.
У саней не было полозьев. Они были
сделаны из прочной берёсты, и вся их
поверхность лежала прямо на снегу.

Передний конец саней был загнут кверху,
наподобие свитка, чтобы подминать под себя
и осаживать вал рыхлого снега,
вздымавшийся перед ним, точно волна. На
санях, крепко принайтованный, лежал
длинный узкий продолговатый ящик. Были на
санях и другие вещи — одеяла, топор,
кофейник и сковорода; но заметнее всего,
занимая большую часть места, был длинный
узкий продолговатый ящик.

Впереди собак, на широких снегоступах,
тяжело шагал человек. За санями шёл
второй человек. На санях, в ящике, лежал
третий человек, чьи труды уже кончились, —
человек, которого Глушь покорила и сломила
настолько, что он никогда более не
шевельнётся и не станет бороться. Глушь не
любит движения. Жизнь для неё
оскорбление, ибо жизнь есть движение; и
Глушь всегда стремится уничтожить
движение.

Она сковывает льдом воду, чтобы та не
бежала к морю; она выгоняет сок из
деревьев, пока они не промёрзнут до самого
могучего сердца; и всего яростнее и
страшнее преследует и подчиняет себе
Глушь человека — человека, самое
неугомонное из всех живых существ, вечно
восстающее против непреложного закона,
гласящего, что всякое движение в конце
концов приходит к прекращению движения.

Но впереди и позади, не устрашённые,
несгибаемые, шагали двое людей, ещё не
умерших. Их тела были укутаны в мех и
мягко выделанную кожу. Ресницы, щёки и
губы были так облеплены кристаллами
застывшего дыхания, что лиц было не
разглядеть. От этого они казались
призрачными масками, могильщиками в
потустороннем мире, явившимися на
похороны какого-то призрака.

Но под этим обличьем они всё же оставались
людьми, проникающими в землю запустения,
насмешки и безмолвия, ничтожными
искателями приключений, затеявшими
колоссальное приключение, дерзнувшими
помериться силой с могуществом мира,
столь же далёкого, чуждого и безжизненного,
как бездны космоса.

Они шли молча, берегя дыхание для работы
своих тел. Со всех сторон стояла тишина,
давившая на них ощутимым присутствием.
Она действовала на их разум так же, как
многократное давление глубинных вод
действует на тело водолаза. Она сокрушала
их тяжестью бесконечного простора и
неотвратимого приговора.

Она вжимала их в самые дальние закоулки
их собственного разума, выдавливая из них,
точно сок из виноградин, все ложные
порывы, восторги и непомерные самооценки
человеческой души, покуда они не начинали
ощущать себя конечными и малыми,
крупицами и пылинками, движущимися со
слабой хитростью и скудной мудростью
среди игры и взаимодействия великих
слепых стихий и сил.

Прошёл час, за ним другой. Бледный свет
короткого дня без солнца начинал угасать,
когда в неподвижном воздухе раздался
слабый, далёкий крик. Он взмыл ввысь
стремительным броском, достиг самой
высокой ноты, замер на ней, трепещущий и
напряжённый, а затем медленно затих. Он
мог бы сойти за вопль заблудшей души, если
бы в нём не звучали печальная свирепость и
голодное нетерпение. Идущий впереди
человек обернулся, пока его взгляд не
встретился со взглядом идущего сзади. И
тогда, через узкий продолговатый ящик, они
кивнули друг другу.

Раздался второй крик, пронзивший тишину
игольчатой резкостью. Оба человека
определили, откуда исходит звук. Он донёсся
сзади, где-то в снежном просторе, который
они только что пересекли. Третий крик,
ответный, раздался тоже сзади и левее
второго.

— Они идут за нами, Билл, — сказал шедший
впереди.

Его голос прозвучал хрипло и неестественно,
и было видно, что говорить ему стоило
усилия.

— Мяса мало, — отозвался его товарищ. —
Я уже который день не видал заячьих
следов.

После этого они больше не заговаривали,
хотя чутко прислушивались к охотничьим
крикам, которые продолжали доноситься
позади них.

С наступлением темноты они завернули
собак в купу елей на краю русла реки и
разбили лагерь. Гроб, поставленный у
костра, служил и сиденьем, и столом.
Похожие на волков собаки, сбившись в кучу
по другую сторону костра, рычали и грызлись
между собой, но не выказывали ни
малейшей охоты забредать во тьму.

— Сдаётся мне, Генри, они держатся что-то
уж больно близко к лагерю, — заметил Билл.

Генри, присев на корточки у костра и
осаживая котелок с кофе куском льда,
кивнул. И не заговорил, пока не уселся на
гроб и не принялся за еду.

— Они знают, где их шкурам ничего не
грозит, — сказал он. — Им сподручнее жрать
жратву, чем самим стать жратвой.
Смышлёные псы, что ни говори.

Билл покачал головой. — Ну, не знаю, не
знаю.

Товарищ поглядел на него с любопытством.
— Первый раз слышу, чтобы ты сомневался
в их смышлёности.

— Генри, — сказал тот,
неторопливо пережёвывая бобы,
— ты, часом, не заметил, как псы
взбеленились, когда я их кормил?

— Пошумели больше обычного, это точно, —
согласился Генри.

— Сколько у нас собак, Генри?

1/1295